Информация о материале

Автор: Пресс-служба Якутского рескома КПРФ

Категория: В России

Создано: 28 января 2015

Неизвестный Освенцим:

о чем узники лагеря смерти молчали 70 лет

27 января 1945 года войска Красной Армии освободили концлагерь Освенцим, или Аушвиц – целый комплекс лагерей смерти, где за несколько лет гитлеровцы убили почти полтора миллиона человек. Ужасающие воспоминания узников Освенцима: о многом участники тех событий заговорили только сейчас.

Утром 27 января 1945 года 16-летний Женя Ковалев проснулся на втором ярусе нар блока № 32 концентрационного лагеря Освенцим от жгучего чувства голода. Ждать завтрака – кружки чая - было невыносимо трудно. Вокруг было непривычно тихо – ни лая овчарок, ни окриков охраны не было слышно, потом на глаза навалилась пелена.

«Это, наверное, был голодный обморок. Когда я очнулся, в бараке никого не было, я осторожно выглянул на улицу. Толпы людей ходили из стороны в сторону. Это было не по правилам. Я испугался, особенно от того, что среди полосатых роб мне почудились люди в форме Красной армии и при оружии», - вспоминает сегодня бывший узник Освенцима № 149568 Евгений Филиппович Ковалев.

Сегодня 87-летнему мужчине воспоминания даже о дне освобождения Освенцима даются с большим трудом. Долгих 20 лет он исправно ходил на встречи с детьми в московскую школу № 1094, в которой организован музей малолетних узников концлагерей, но никогда ничего не рассказывал.

«Он всегда только плакал и молчал. И вот совсем недавно одна первоклассница принесла на встречу с бывшими узниками батон белого хлеба. И они все стали отламывать по кусочку, жевать, «запивая» хлеб своими слезами. И вот только после этого Евгений Филиппович впервые заговорил», - рассказывает директор школьного музея Евгений Зимин.

История 14-летнего партизана Ковалева

В три года Женя Ковалев остался без матери. Воспитывали и кормили его старшие братья и сестры, которых у него было четверо. В 1941 году, когда на Смоленщину пришли немцы, ушел вместе с ними в партизанский отряд, в котором его назначили связным. Юному партизану тогда было всего 14 лет.

«Мы с приятелем получили задание, - разведать на дороге Смоленск-Витебск, как охраняются мосты. Не дошли до одного из них метров 50, видим, - навстречу едет машина, остановилась: «Кто такие?» Мы говорим: «Скотину ищем, - корова потерялась». Ну, нас сразу в машину и повезли в Рудню, в тюрьму. Били палками, шомполами, все допытывались, где находится отряд, кто руководит. Мы ничего не сказали. Почему нас не убили – не знаю…», - говорит Евгений Ковалев.

Из тюрьмы Женю Ковалева отправили в Освенцим. В лагерь обоих молодых партизан привезли ночью.

«Мы и понятия не имели, куда нас везут. Все освещено, собаки, автоматчики. Остригли, и – в карантин. Через неделю из 700 человек в живых нас осталось только 150. У них это называлось - «селекция». Оттуда нас направили в 32 блок», - рассказывает бывший партизан.

В Освенциме Евгений Ковалев находился с 1943 по 1945 годы. Работал на строительстве овощехранилища, недалеко от железнодорожной станции.

«Подъем был в 6 утра, работали по 12 часов, в 10-11 вечера – отбой. Утром – чай, днем – баланда, вечером – чай и буханка хлеба на четверых. Каждое утро в нашем бараке не просыпалось человек по пять или семь. Но не это самое страшное. Самое страшное – это «селекция». Ее проводили раза два в месяц. На улице раздевали по пояс, осматривали. Не прошел «селекцию» - в крематорий! Еще трупы жгли открытым способом, – ну, то есть в глубоких ямах», - вспоминает бывший узник Освенцима.

Евгений Филиппович говорит, что в свободное время никто ни с кем не общался, а если и случались разговоры, то только о еде. Чтобы что-то снилось, тоже не помнит, - слишком уставали на работе. Пожилой человек смог припомнить только один сон, который он увидел на Новый год: «Хлеб приснился, да и картошка, такая отварная, горячая, с солью, больше и не вспомню».

Телесным наказаниям Евгений Ковалев подвергся только один раз: «Правило было такое – идет кто-нибудь из немцев, надо было снимать полосатую «тюбетейку» и опускать голову. А я не заметил охранника. Ну, вот в пятницу, после работы – это был день наказаний, меня «пригласили» на улицу. Велели лечь на землю, я лег, конечно. Били эсесовцы плетками, в основном – по мягкому месту. Зад потом долго был черного цвета. Избили – и в бассейн с холодной водой, бегаешь, пока не упадешь…»

Евгений Ковалев говорит, что за два года, проведенных в Освенциме, ни разу ничем не болел. Про санитарные условия он рассказывает нехотя.

«На месяц давали маленький кусочек мыла. В помывочный день одежду отбирали, ее пропаривали в печах, а нас мазали какой-то желтой дрянью вонючей. От этого раствора кожа трескалась и пузырилась – это от блох. На ночь в барак заносили бочку – это туалет такой. Никакой бумаги у нас не было, да и вытирать ничего не надо было, - раз в неделю «сходишь», как зайцы, знаете, – камешками такими, - сухое все», - вспоминает Ковалев.

27 января 1945 года Евгений Филиппович Ковалев считает своим вторым днем рождения. Помнит, что в Освенциме в этот день все кричали «Ура!»

История солдата-освободителя Освенцима

Владимир Черников старше Евгения Ковалева на 3 года. Он вошел в ворота лагеря смерти освободителем, 70 лет назад ему было всего 19 лет, и он только что вернулся из госпиталя после ранения.

«Первым к нам подошел мужчина в полосатой робе с повязкой на левом глазе. Он курил что-то такое вонючее, что мы спросили его: «Что за табак такой?» Он сказал, что курит солому. Нас было восемь человек, я не курил тогда, но был старшим и велел всем «выгрузиться». Мужчина, увидев несколько пачек папирос, упал на колени, мы его подняли на ноги, он аккуратно сложил табак в свою сумочку и предложил нам посмотреть лагерь, - на экскурсию повел», - вспоминает ветеран Великой Отечественной войны Владимир Черников.

По дороге бывший узник Освенцима приподнял повязку и показал загноившуюся рану, пояснил, что эсесовцы ему плеткой с металлическим наконечником выбили глаз.

«По дороге в крематорий, мы встретили несколько женщин. У нас была инструкция – ни с кем не целоваться, никого не трогать. Но они бросились нам на шею и стали целовать, молча! Мы плакали, они плакали. Ну, как я мог кого-то оттолкнуть?!», - говорит ветеран войны.

Самое большое впечатление на молодого солдата в тот день произвели люди, которые лежали на нарах и не могли встать. Врачей не хватало, и как им помочь было не понятно.

«Мы зашли в один барак после крематория. Там я видел пепел, на входе – вещи и одежду… И вот когда я зашел в барак, я еще подумал: «живой пепел». Не передать это ощущение – вроде живой человек, а вроде – нет. Шоковое состояние такое было, вышел – бродят толпы народа, все в полосатых робах. Женщины в каких-то серых, засаленных то ли халатах, то ли платьях, на ногах – деревянные колодки… Кто-то сидел на земле и жевал траву…Детей не видел, а женщин было много. Трупов не видел», - рассказывает освободитель Освенцима.

Владимир Черников пробыл в «лагере смерти» всего три часа, надо было идти дальше – освобождать Европу. Потом на его боевом пути были еще два концлагеря, но самое сильное впечатление осталось от Освенцима.

Немцы оставили этот лагерь вечером 26 января. Они уходили спешно, но, тем не менее, взорвать несколько крематориев и уничтожить большую часть архивных документов успели. Наиболее трудоспособных узников нацисты заблаговременно вывезли в Германию. На день освобождения лагеря в Освенциме находилось более 7 тысяч человек. Прилегающая территория была заминирована, поэтому саму «фабрику смерти» 27 января 1945 года от наступающих советских войск уже никто не оборонял. Считается, что при освобождении самого известного в мире концентрационного лагеря погибло около 300 красноармейцев, в основном – это были подрывы на минах.

По официальным данным, с 1941  по 1945 годы в концлагере Освенцим, находившемся на территории  Польши, были умерщвлены около 1 миллиона 400 тысяч человек. Только за последние два года – с 43-го по 45-й, по свидетельству медицинской сотрудницы «лагеря смерти», от голода и холода в этом лагере погибло около одной тысячи детей. 1,5 тысячи младенцев были утоплены сразу после своего рождения.

Рапорт акушерки из Освенцима

Полячка Станислава Лещинска решилась рассказать всю правду о положении детей и матерей в Освенциме только в 1965 году. Целых 20 лет она хранила молчание.

«Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами. Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки. На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины - на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости», - из воспоминаний Станиславы Лещинской.

По свидетельству акушерки, в бараках-роддомах было так же холодно, как и в остальных помещения лагеря. Печку топили только несколько раз в году. За водой Станислава ходила сама, на то, чтобы принести одно ведро уходило минут двадцать.

«В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки - необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама», - вспоминает Станислава Лещинская.

Позже к узнице-акушерке присоединились узницы-врачи - Ирена Конечная и Ирена Бялувна. Последняя спасла Станиславу от смерти, когда та заболела брюшным тифом. Врач в Освенциме имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина.

«Количество принятых мной родов превышало 3 тысячи. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное. Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом. В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий», - из воспоминаний Станиславы Лещинской.

Стирка пеленок, которые мамы в Освенциме делали из рубашек, выменянных во время беременности на пайки хлеба, вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле.

«До мая 1943 года все дети, родившиеся в лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами», - говорит Станислава Лещинская.

Рожденного ребенка перед убийством татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака. Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети, около 50 % беременных узниц были, по словам польской акушерки, из Советского Союза.

«Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер. Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди… Ее губы беззвучно шевелились - видимо, она хотела спеть малышу песенку, но у этой женщины не было сил… она не могла издать ни звука - только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного», - делится воспоминаниями Станислава.

Свое двадцатилетнее молчание бывшая узница концлагеря в 1965 году объяснила своей озабоченностью тенденциями, возникающими в польском обществе. На фоне недавнего заявления министра иностранных дел Польши о том, что Освенцим освобождали украинцы, ее слова выглядят просто пророческими: «Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка».

В одно и тоже время с польской акушеркой в Освенциме находилась молодая русская девушка. Но пути их в лагере не пересеклись. В 1945 году 19-летняя Катя Довиденкова вообще была уверена, что после опытов, которые проводились с женщинами-узницами, она уже никогда не станет матерью.

Исповедь Екатерины Довиденковой «В Освенцим я попала девственницей, и, конечно, очень боялась. В первый день, когда мы ехали по лагерю на машинах, мы вдруг смотрим, - из той машины, что ехала впереди, выпали две туши, думали - мясо везут. А тут появляются двое в полосатой одежде, и бросают туши обратно, в машину. Только тогда мы разглядели, что это были человеческие тела, и совсем без одежды. Голые, тощие люди…с этого момента мы стали понимать, что нас ждет», - рассказывает бывшая узница Освенцима. По пути на фильтрационный пункт Катя еще успела увидеть, как в открытой траншее в костер из человеческих тел подбрасывали дрова. «Это были метровые березовые поленья, я хорошо их разглядела. Я думаю теперь, что если бы я попала в этот ад сегодня, то и двух дней бы не выдержала, - это точно. А тогда была молодой, и хорошо помню одну мысль: «надо выжить, надо выжить», -  говорит бывшая узница. Перед газовой камерой всем спутницам Кати выдали металлические бирки, со словами: «Будете уходить домой, пригодятся». Затем раздели всех догола, и отвели в душевую.

«Сверху льется кипяток, потом – ледяная вода, потом опять кипяток, потом ледяная, - «селекция» называется. Потом на стенах замигали красные лампочки, и пол под нами начал медленно раздвигаться, и мы увидели, что стоим над настоящей печью. Одна полячка стала орать: «Мы – политические, мы – политические! Освободите нас!» Лампочки кто-то выключил, и пол сдвинулся. Завели в другое помещение, а там полки, как в бане, стали загонять всех повыше, пустили туда пар, люди начали падать сверху вниз. Лежу на полу, а они все валятся и валятся…», - говорит Екатерина Довиденкова.

Позже на улице оставшимся в живых велели выбрать из кучи платьев, сшитых из лоскутов, себе одежду, выдали «гольцшуе» - деревянные башмаки.

«Отвели потом в баню, что ли, - опять раздели догола, вода по колено, стали накалывать номера на руку. Сначала карандашом писали, а потом такими сдвоенными иголками, обмотанными нитками, кололи. Я ничего не чувствовала уже, только смотрела на цифры – 79663. Не страшно…пустяки…пустяки, по сравнению с общей картиной», - вспоминает 89-летняя женщина.

После этого всем узницам выдали полосатую одежду, платка Кате не досталось, так до освобождения и проходила без головного убора. Неделю ее продержали в карантине, в 21-ом бараке, потом распределили в 19-й. Двухэтажные нары, ни одеяла, ни подушки, под голову клали башмаки. На работу вывозили через печально знаменитые ворота с надписью «Труд освобождает».

«Перед воротами всегда играл оркестр, им руководила женщина по имени Соня. Если навстречу ехали мужчины, мы должны были отвернуться, они – в одну сторону, мы – в другую. Но нам что-то подсыпали в еду, и было совсем не до мужчин. А еще ни у одной из женщин в лагере не было менструации, ни у одной! И у меня не было. Что-то нам такое добавляли в еду, это точно! Я думала, что уже никогда не стану матерью, даже когда вернулась домой, долго ничего не было, а потом вышла замуж… Теперь у меня уже и правнуки есть», - рассказывает бывшая узница Освенцима.

В лагере она работала на строительстве. Работала, как и все по 12 часов. В основном, рыла траншеи. Перерыв был только один – на обед.

«Один раз устала, не выдержала, и присела на землю. Тут же подбежала ко мне овчарка и прямо в лицо дышит, язык красный, длинный! Я так перепугалась. Мне несколько лет только это и снилось – подбегает ко мне эта овчарка, а я убегаю», - говорит Екатерина Довиденкова.

По словам бывшей узницы «лагеря смерти», негласными хозяйками в бараках были полячки: «Они имели право получать посылки, и получали, а мы – нет. С нами они никогда ничем не делились, что вы?! Они скорее «заложат» тебя. У меня там, в бараке был тайник за

Информация о материале

Автор: Пресс-служба Якутского рескома КПРФ

Категория: В Якутии

Создано: 28 января 2015

Ил Дархан распустил советников

На основании Конституционных законов Республики Саха (Якутия) от 8 июня 2012 г. 1077-З № 1035-IV «О внесении изменений и дополнений в Конституцию (Основной закон) Республики Саха (Якутия)», от 28 июня 2012 г. 1085-З № 1073-IV «О внесении изменений в Конституционный закон Республики Саха (Якутия) “О Президенте Республики Саха (Якутия)”» Указом Главы Республики Саха (Якутия) Е.А. БОРИСОВА от 27 января 2015 года №302 упразднен институт советников Президента Республики Саха (Якутия) на общественных началах. Общественные советники Президента Республики Саха (Якутия) АЛЕКСЕЕВ Г.Ф., БРУК М.Л., ДЕСЯТКИНА М.Т., ЕФИМОВ В.М., ЗОТЕЕВ А.М., КИПРИЯНОВ В.Г., ЛУГИНОВ Н.А., МАКАРОВ Н.Н., НИКОЛАЕВ А.П., ПОЛОНСКИЙ Б.Я., СИТНИКОВ В.С., ТЕРЕНТЬЕВ А.В., ТОМТОСОВ Д.А. и ТЯН В.А. освобождены от выполнения обязанностей.

Информация о материале

Автор: Пресс-служба Якутского рескома КПРФ

Категория: В России

Создано: 28 января 2015

Мы выражаем солидарность с нашими товарищами,

которые дали достойный отпор провокаторам!

Заявление Президиума ЦК КПРФ

В понедельник, 26 января 2015 г.,  в охраняемой зоне у входа во Дворец Совета Европы в Страсбурге, где проходит заседание ПАСЕ, совершенно нападение на членов российской делегации - руководителя фракции КПРФ в Государственной Думе, Председателя ЦК КПРФ  Г.А. Зюганова,  Первого заместителя Председателя Государственной Думы, Первого заместителя Председателя ЦК КПРФ  И.И. Мельникова  и депутата  Государственной Думы А.П. Тарнаева.

Как  выяснилось, нападавшими были депутаты украинской Верховной Рады Д.Линько и А.Витко из Радикальной партии. Создается впечатление, что  Майдан переместился в сердце Европы.

Российская делегация ожидает, что ПАСЕ даст должную оценку произошедшему. Любое поощрение подобных действий будет способствовать усилению ультранационалистических и неофашистских движений в Европе, что категорически недопустимо, особенно когда это происходит в год 70-летия общей победы над фашизмом.

Что ещё нужно просвещенной Европе, чтобы понять, кто сегодня у власти в Киеве? Где эти разрекламированные европейские ценности?  Пора прекратить придерживаться двойных стандартов.

Наша партия всегда выступала за мирное и демократичное решение спорных вопросов, за добрососедские отношения со всеми народами, в том числе с народами Украины. Мы были и остаемся братскими народами и сделаем все, что в наших силах, чтобы найти правильное решение возникших проблем.

Мы выражаем солидарность с нашими товарищами, которые дали достойный  отпор провокаторам.

Президиум ЦК КПРФ.

г. Москва, 27 января 2015 г.

Информация о материале

Автор: Пресс-служба Якутского рескома КПРФ

Категория: В России

Создано: 28 января 2015

"Дело Бессонова". "Над законом",

специальный репортаж телеканала "Красная линия"

"Над законом", специальный репортаж телеканала "Красная линия", посвященный исследованию "дела Бессонова". Полицейская провокация против депутата Госдумы В.И.Бессонова "шита грязными нитками"

23 января 2015 года состоялось заседание Комитета Государственной Думы по Регламенту и организации работы Государственной Думы, в ходе которого рассматривался вопрос о представлении Генеральной прокуратуры о даче согласия на направление в суд уголовного дела в отношении депутата В.И. Бессонова. Преимуществом в один голос "Единая Россия" добилась вынесения решения по направлению "дела Бессонова" в суд. Комитет по обороне, в котором работает депутат Бессонов, проголосовал против.

Вскоре предстоит обсуждение представления Генпрокурора на пленарном заседании Государственной Думы.

Специальный репортаж "Над законом" позволяет непредвзято разобраться во всех обстоятельствах фабрикации "дела Бессонова".

Иллюстрации к материалу:

Информация о материале

Автор: Пресс-служба Якутского рескома КПРФ

Категория: В Якутии

Создано: 28 января 2015

НИКТО НЕ ЗАБЫТ, НИЧТО НЕ ЗАБЫТО!

Страницы, опаленные войной...

У меня хранится дневник участника Великой Отечественной войны Петра ИВАНОВА. Я чувствую себя бесконечно виноватой, что из-за нехватки времени до сих пор не могу оформить его в виде книги. Надеюсь, до весны, к 70-летию Великой Победы, справлюсь с этой ответственнейшей задачей.

Петр Осипович был призван в ряды Советской Армии в разгар войны — 27 июля 1942 года. В составе 466-й и 131-й стрелковых Гвардейских дивизий он сражался в самом пекле войны — в обороне Ленинграда, освобождал Прибалтику от фашистского ига и т.д. Дважды ранен, один раз контужен. Всего отважный якутский воин пробыл на войне 828 дней. Его уволили в запас по тяжелому ранению только в ноябре 1945 года.

Помню, как Петр Осипович часто приходил к нам, ребятишкам, в школу, тяжело прихрамывая, но никогда не рассказывал страшные военные истории… Говорил в целом, что война — это очень плохо и нам надо хорошо учиться, чтобы, став взрослыми, берегли мир.

Однажды, когда я уже работала в комсомоле, он принес мне маленькие картонные нашивки от своих орденов, закрашенные красным карандашом (оказывается, во время войны именно их выдавали в качестве боевых наград) и личные дневники военных лет…

Только прочитав их, поняла, что он не рассказывал нам о подробностях войны, чтобы, наверное, лишний раз не травмировать себя, в очередной раз, пропуская через себя все ужасы пережитого. Ведь вернувшись с войны, многие солдаты еще долго, чуть что, сразу хватались за ножи, до того сильно была нарушена психика…

Я был призван в ряды Советской Армии 23 июля 1942 года из колхоза имени Чернышевского наслега Кыргыдай Вилюйского района.

В фарватере Вилюя бросили якоря четыре деревянные баржи, в одной из которых находились мы, вилюйцы, в остальных —  парни из Сунтара, Нюрбы и Верхневилюйска. Нас держали отдельно по районам, не давая ни малейшей возможности для встречи. Военный, кажется, по фамилии Андросов, строго следил за нами. Кроме того, по обеим сторонам реки то и дело сновали милиционеры на лошадях.

Сейчас, по истечении времени, думается, что они, наверное, боялись дезертирства. Но тогда мысль о побеге, по крайней мере, мне не приходила.

Стоял ясный солнечный день. Парни, не обращая внимания ни на что, взявшись за руки, кружились в священном осуохае, повторяя слова за запевалой, который просил духов Айыы сохранить их жизни в страшной войне. Многие, видимо, нутром чувствовали, что кружат в танце по ходу солнца в последний раз...

Здесь, на многолюдной барже, наткнулся на своего брата, призванного из наслега Дьооку. У него узнал о троих дьоокунцах, совершивших побег в районе южного верховья реки.

“Они,  необычайно проворный Афанасий Дмитриев — Мачаас (все якуты раньше имели прозвища), Григорий Васильевич Григорьев — Махчаха и Егор Степанов — Босхон Дьогуор, и мне предлагали сбежать, но я отказался, боясь, что достанется близким. Так что надо ехать, куда направляют”, — сказал брат.

И у нас в Кыргыдае были шустрые малые, но никто не дезертировал. Мы отплыли из г. Вилюйска на пароходе с восходом солнца.

В эти необычайно горькие минуты расставания с родной землей сердце невольно сжалось от ноющей боли, ведь неизвестно, вернусь ли обратно или где сгину в безвестности…

В Якутске прошли комиссию. Пробыв здесь три дня, пешком добрались до Даркылахской пристани.

Не помню сколько дней проплыв на пароходе “Ленин” вверх по течению Лены, прибыли в Усть-Кут. В этом городе мы встретили своих земляков, призванных на фронт еще в 1941 году, а теперь из-за ранения возвращающихся домой.

Вокруг них — кыргыдайца Гаврила Николаева — Ночуура, раненного в левую руку, и незнакомого верхневилюйца, получившего ранение в ногу, — образовалась толпа, ведь всем хотелось воочию увидеть и расспросить их, счастливчиков, спасшихся из пекла войны. Но нас, “зеленых”, и близко не подпустили к ним.

В Усть-Куте нас не стали долго задерживать. Сутки или более пришлось потрястись на грузовых автомашинах, а потом устроили на ночлег в Саянске. Из Саянска на пароходе “Карл Маркс” проплыли по Ангаре до Иркутска. Здесь, в речном порту, опять натолкнулись на земляков — на этот раз на верхневилюйцев Докторова — Быгырдьаан и Омукчанова.

Нас доставили на железнодорожный вокзал и в течение двух суток заставили перетаскивать из сарая в склад белье, оставленное призывниками 1941 года. На третий день нас, плотно запихав, как спички, в товарные вагоны, направили на юг. Проезжая мимо бесчисленного множества городов и сел, иногда видели женщин, махающих нам белыми платками, видимо, они косили сено на обочине дорог.

Я уже начал было терять счет времени, как в один прекрасный день нас высадили на станции под странным названием Чебаркуль (видимо, татарское слово), что в Челябинской области.

Мы, якутяне, пока все держимся вместе. Прошли от станции еще 8 — 9 верст, нас остановили возле небольшого озера недалеко от красивейшей березовой рощи. На новом месте нас сразу выстроили и быстро распределили по разным группам: коммунисты, комсомольцы, беспартийные, в том числе незнающие русского языка. В этой кутерьме потерял брата Василия Осиповича Иванова и других родственников. К сожалению, нам больше не суждено было свидеться.

Я остался с несколькими якутянами, не владеющими русским. Но и нам долго не пришлось держаться вместе, так как вскоре кого забрали в группу лыжных десантников, кого в конный отряд.

Из колхоза имени Чернышевского нас вначале было трое, но я и не заметил, кого куда распределили. В конечном счете Григорий Николаев из Баппагая, Гаврил Николаев — Таба харах и я (кстати, с последним мы с одного наслега) оказались в группе с представителями разных национальностей.

Здесь, на новом месте, нас ждала адская работа и скудная еда. Народу — тьма тьмущая, или как якуты говорят, как деревья в густом черном лесу. И, видимо, всех нас кормили в одном месте. Еду выдавали три раза в день, и все три раза выстраивалась огромная очередь. А на кормешку каждой группе отводилось всего по пять минут. Выжидая очередь за супом — вернее, водицей с зеленой капустой, мучились от изнуряющей жары и голода.

Жили в до того длиннющей землянке, что трудно было всю ее охватить одним взором. У нее двери выходили в трех разных местах. Спали на двуъярусных кроватях.

Наш фронт работы — таскаем на себе бревна с 5 — 6-верстной дали, роем землянки, готовим маскировочные противотанковые рвы, поднимаем целину. Всю эту тяжелую работу выполняем вручную с раннего утра до поздней ночи. Во время коротких передышек учат огневой стрельбе.

Грязная трудоемкая работа, жуткий голод вскоре дали о себе знать — мы все завшивели. Эти кровососущие паразиты, без преувеличения, буквально сыпались на нас с верхних ярусов кровати. Горячую воду, естественно, днем с огнем не найдешь.

Каждое утро нас, как скот, гоняют к озеру за 3 — 4 версты от места стоянки. Там мы купаемся и утоляем жажду. Людей — видимо-невидимо! Так много в природе разве только дикие олени собираются. И самое удивительное — ни одного знакомого лица не встретишь! Да и, честно говоря, нет возможности кого-либо высматривать: все делаем впопыхах, под громкую команду.

На 25-й день нас на работу не вывели. Сидели по ротам, выжидая неизвестно что. После обеда, наконец-то, поменяли место дислокации.

Переночевав под открытым небом, наутро дали искупаться в озере и всем выдали новое солдатское обмундирование. Каждый из нас, связав свою старую одежонку в тугой узел, прикрепил к нему домашний адрес и сложил в общую кучу. Нам сказали, что эти вещи отправят по адресатам домой.

В этот же день нам выдали боевое снаряжение: винтовку, противогаз, патроны, лопату, гранату, котелок, одним словом, достаточно тяжелый груз для тощего человека.

Здесь, оказывается, достаточно много якутов. О, как я обрадовался, встретив парня из своего колхоза Илью Ивановича Буслаева и двоюродного брата Кузьму! Брат крепко обнял меня и, целуя сквозь слезы, куда попало, успел прошептать: “Обязательно возвратись домой живым!” Но разве дадут поговорить! Тут же под крики команд они побежали дальше. Это была моя последняя встреча с Кузьмой…

На завтрашний день мы перед строем дали военную присягу: один человек читает, мы все за ним повторяем…

Записала

Галина МОХНАЧЕВСКАЯ.