Прав или нет оказался Булгаков, не в том сейчас дело. Интересно, что его учитель за полвека до того придерживался схожих воззрений на русский народ и русскую жизнь. Эти взгляды с блеском изложены в разных произведениях Салтыкова-Щедрина. А наиболее сконцентрированно – в «Истории одного города», жителей которого кидает из крайности в крайность. Отчего эти самые жители ну никак не найдут разумной и уравновешенной формы правления городом и обустройства существования на его стогнах. Всё, что происходит в городе Глупове, всегда имеет непременный оттенок абсурда. Что правители города, что его жители придерживаются весьма своеобразной логики, вывернутой наизнанку, да ещё и, образно говоря, натянутой на какого-то уродливого болвана.
Примерно так Салтыков-Щедрин видел русскую жизнь и русскую историю. И, конечно, такой взгляд не мог не снискать для писателя клейма «западника» или даже ненавистника России. Однако ни тем, ни другим Салтыков-Щедрин, по сути, не был. О любви к Родине он высказывался вполне определённо, писал, что не видит себя где-либо, кроме России, которую любит «до боли сердечной». В отличие от современных «западников» (они же «либералы»), требующих, чтобы Россия была филиалом Западной Европы, Салтыков-Щедрин ничего такого не предлагал и Запад как таковой не идеализировал.
В отличие же от современных «патриотов», путающих патриотизм с верноподданничеством (или, по слову Салтыкова-Щедрина, «смешивают выражение «отечество» с выражением «ваше превосходительство»), писатель не умилялся каждой выходкой властей предержащих и не призывал кару небесную на головы несогласных с властью. Ни Россия, ни Европа не виделись ему райскими кущами. Всюду и всегда есть хорошее и плохое, полезное и вредное, прекрасное и безобразное.
Он не приходил в восторг от кислых щей и крестьянской общины. Но и буржуазный порядок Европы не вызывал у него восхищения. Никакое существующее жизнеустройство не может быть идеальным. Так что нечего и повторять за кем-то. Не лучше ли избавиться от балласта глупости и начать жить своим умом? Тем более что порядок может иметь разные лики. Как, впрочем, и хаос.
Салтыкова-Щедрина сложно приписать к какому-то лагерю. Его прибежище – здравомыслие. Самое опасное из всех убеждений, вызывающее подозрение как у толпы, так и у сильных мира сего, поскольку в завоевании симпатий лояльность, льстивость и благонамеренность куда как предпочтительнее привычки говорить правду. Но как бы ни критиковал, как бы зло ни высмеивал Салтыков-Щедрин порядки и нравы в Отечестве, заграницы он не любил. Напротив, отправившись в путешествие по Западной Европе, он довольно скоро заскучал и не мог дождаться, когда же настанет время возвращаться в Петербург.
Впечатления свои от поездки он изложил в пространной, не похожей ни на что другое в этом жанре, книге «За рубежом». Книга вышла весьма непростой для восприятия и действительно не имеющей ничего общего, кроме разве формального признака, с путевыми заметками Герцена, Достоевского, Толстого, Горького…
Зато «За рубежом» напоминает Солярис С. Лема. Но не само произведение, а тот самый разумный Океан, постоянно меняющийся и преобразующийся. Вот и книга Салтыкова-Щедрина ведёт себя как живой организм, видоизменяясь, переходя от реализма к сатире, от серьёзного тона к иронии. И не всегда получается ухватить этот текст, вовремя понять, где проходит граница жанров, где одна интонация сменяет другую, где язык публицистики оборачивается иносказанием.
В этой феерии, в этом калейдоскопе образов и жанров Салтыков-Щедрин то и дело сравнивает жизнь в Отечестве с заграничными порядками и укладами. И если в Европе формальный порядок более совершенен, то это не делает совершеннее саму жизнь и счастливее людей.
Вообще, это всегдашнее сравнение России с европейскими государствами кажется до нелепого надуманным. Хотя бы потому, что Россия – страна значительно более молодая, сформировавшееся как государство значительно позднее, чем та же Франция. Это не хорошо и не плохо. Никто же не удивляется тому, что младший брат ещё не разговаривает в то время, как старший вовсю болтает по телефону или, к примеру, что у старшего штаны на размер больше.
Кстати, о штанах, а заодно о полемике Салтыкова-Щедрина с «народниками». Описывая совершенно порой дикие порядки и воззрения, бытующие у простого народа, он с огромным сомнением относился к русской общине как к источнику преобразований снизу. Это и составляло, среди прочего, предмет несогласия писателя с поборниками народной правды. Важнейшее место в книге «За рубежом» отводится небольшим пьесам – по сути, диалогам. Это, например, разговор Свиньи с Правдой или Мальчика в штанах с Мальчиком без штанов. Мальчик в штанах олицетворяет крестьянство Германии (а с натяжкой – всей Западной Европы), Мальчик без штанов, как можно догадаться, стал символом российского крестьянства. Можно даже сказать, что писатель даёт здесь сравнение двух национальных типов – немецкого и русского. Из описания и разговора двух мальчиков явствует, что Мальчик в штанах, конечно же, чище и опрятнее, да и в целом жизнь его более устроена, чем жизнь Мальчика без штанов, выпрыгнувшего из появившейся вдруг, среди мощёной немецкой улицы, лужи. Мальчик в штанах – это обитатель буржуазного мира, связанного контрактами и обязательствами. Мальчик же без штанов прибыл из мира дикого капитализма, где пока не вся жизнь опутана контрактами, где больше хищничества, но и больше свободы. В том, разумеется, виде, как понимает её Мальчик без штанов. Если же ещё более образно, так Мальчик в штанах «за грош чёрту душу продал», а Мальчик без штанов – «тому же чёрту задаром душу» отдал. Только ведь раз отдал задаром, так и обратно может забрать. Да и вообще, Мальчику без штанов занятнее живётся, несмотря на грязь, неурядицы и повсеместное сквернословие, выделяемое Салтыковым-Щедриным в отдельную статью и даже определяемое им собственным неологизмом – «митирогнозия».
Сегодняшняя мода и уже привычка сквернословить всех и по любому поводу роднит XXI век в России с далёким прошлым. В чём уж тут дело, пусть психологи с социологами разбираются. Но на первый взгляд отдаёт эта мода всеобщим одичанием и непреходящей растерянностью. Вот и у Салтыкова-Щедрина всё, что олицетворяет Мальчик без штанов, пребывает на некоем распутье в отношении будущего. Если для мира, представленного Мальчиком в штанах, жизнь сложилась и определилась, то у Мальчика без штанов многое впереди и многое может измениться до неузнаваемости в любой момент.
Здесь можно было бы поставить точку в сравнительном анализе мальчиков или наличия и отсутствия штанов. Но автор на последних страницах вновь устраивает встречу читателя с Мальчиком без штанов. Причём в диалоге оба мальчика привиделись писателю во сне. В конце книги сновидение ожило, а писатель, пытающийся разговорить своё видение, даёт нам понять, что отсталость и невежество при любых обстоятельствах сулят пущую зависимость.
Писатель неоднократно повторяет, что Европа – это не однородное явление. Говоря о Европе вообще, мы не говорим ни о чём. Германия – это не Франция, и Берлин не имеет ничего общего с Парижем. И если площади Парижа завораживающе прекрасны, а прогулки по его бульварам доставляют подлинное наслаждение, то Берлин – город скучнейший и некрасивейший: «Уже подъезжая к Берлину, иностранец чувствует, что на него пахнуло скукой <…> Трудно представить себе что-нибудь более унылое, нежели улицы Берлина. <…> Каждому удаляющемуся экипажу так и хочется крикнуть вслед: счастливец! ты, конечно, оставляешь Берлин навсегда!..»
И всё же между европейскими странами больше общего, чем между любой из них и Россией. Крепнущий капитализм и набирающая силу буржуазия, государственные и политические институты Запада, новая культура, обновляющиеся нравы и вкусы обывателя – вот что стало предметом насмешек Салтыкова-Щедрина. Когда-то он был среди тех, кто восхищался Францией, её культурой, идеалами, Жорж Санд и Бальзаком. Но к 80-м годам всё переменилось. Появились другие писатели, другие политики. Демократия без демократов, республика без республиканцев – примерно так увидел Салтыков-Щедрин ещё недавно обожаемую им Францию.
Своеобразие книги ещё и в том, что в ней нет положительных героев. Оттого и воспринимается полотно текста как пестрота, мелькание, непрерывные трансформации и метаморфозы, переход из одного состояния в другое, из привычной формы в новую, что глазу не на чем остановиться и отдохнуть. Нет лирических отступлений, не за кого порадоваться, нечем умилиться. Сатирические портреты идут сплошной, плотной и нескончаемой вереницей. Крестьянские дети в штанах и без оных, репортёры, графы, купцы, чиновники, метрдотели, содержательницы гостиниц, кокотки, приживальщики, компаньоны, учителя, жёны, тёщи и свояченицы, русские и пруссаки, французы и швейцарцы – все поданы сатирически и, соответственно, гротесково, заострённо.
На этом фоне неистребимая тяга приписывать всех к каким-то лагерям выглядит особенно неуместно, поскольку определяющей – как воззрения, так и творчество писателя – установкой можно назвать его исключительное здравомыслие и приверженность правде, какой бы она ни была. А вовсе не умиление медовухой или поклонение заморским винам, не предпочтение придуманных, алкаемых картинок действительной жизни.
Да, писатель выступал беспощадным и беспристрастным судьёй над действительностью. Причём как русской, так и заграничной. Но судьёй, преданным России, пекшимся о её процветании и благополучии. Он утверждал, что писателю надлежит переболеть всеми болями общества, которому он принадлежит и в котором он действует. Только такой писатель может претендовать на «значение выше посредственного и очень скоропреходящего». Сам Салтыков-Щедрин, можно сказать, не уставал болеть и проживать боль окружающей действительности, отзываясь на эту боль злым смехом и сгущая тёмные стороны жизни ради того, чтобы свет наконец стал ярче, а правда ближе.
Отрицание бесправия и бедности, глупости и жестокости, невежества и дикости – всего, что составляет тёмную сторону жизни человека хоть в России, хоть в Западной Европе, – и есть главная и сквозная тема его творчества. Излюбленный приём писателя – этакий широкоугольный окуляр, через который видна жизнь в полноте, от беднейшей крестьянской избы с земляным полом до губернаторского дворца.
В советское время принято было писать о глубокой ненависти писателя к господствующему классу и любви к народу. Но, думается, стоит смотреть на творчество Салтыкова-Щедрина под другим углом, поскольку его искренней неприязни удостоились и представители простого люда. Стало быть, не классовой любовью или ненавистью руководился он, обращаясь к сатире. Глупость и жестокость со стороны «чумазого» вызывали в нём такое же неодобрение, как и со стороны какого-нибудь помещика Затрапезного. Чего стоит «партия убогих» из Глупова. Особенно Парамоша и Яшенька, Аксиньюшка и Маремьянушка.
И как современно звучит эпизод с назначением Парамоши инспектором глуповских училищ: «Парамоша с Яшенькой делали своё дело в школах. Парамошу нельзя было узнать; он расчесал себе волосы, завёл бархатную поддёвку, душился, мыл руки мылом добела и в этом виде ходил по школам и громил тех, которые надеются на князя мира сего. Горько издевался он над суетными, тщеславными, высокоумными, которые о пище телесной заботятся, а духовною небрегут, и приглашал всех удалиться в пустыню. Яшенька, с своей стороны, учил, что сей мир, который мы думаем очима своима видети, есть сонное некое видение, которое насылается на нас врагом человечества, и что сами мы не более как странники, из лона исходящие и в оное же лоно входящие. По мнению его, человеческие души, яко жито духовное, в некоей житнице сложены, и оттоль, в мере надобности, спущаются долу, дабы оное сонное видение вскорости увидети и по малом времени вспять в благожелаемую житницу благопоспешно возлететь. Существенные результаты такого учения заключались в следующем: 1) что работать не следует; 2) тем менее надлежит провидеть, заботиться и пещись, и 3) следует возлагать упование и созерцать – и ничего больше. Парамоша указывал даже, как нужно созерцать. «Для сего, – говорил он, – уединись в самый удалённый угол комнаты, сядь, скрести руки под грудью и устреми взоры на пупок».
И при этом сколько боли и горечи в его описаниях дворянок Анниньки и Любиньки Улановых, двух девиц, чьи жизни оказались загублены самодурством бабушки Арины Петровны Головлёвой. Оставшиеся сиротами после смерти матери – непутёвой дочери Арины Петровны, девочки попадают к бабушке, и отныне детство их превращается в египетский плен, в череду унижений и попрёков, так что, едва достигнув более или менее зрелого возраста, обе они предпочитают отчему дому актёрские подмостки. Пусть даже и в провинции. Но, по меткому замечанию автора, «положение русской актрисы очень недалеко отстоит от положения публичной женщины». И особенно провинциальной актрисы.
Но сёстры понимают это не сразу. На их примере, М.Е. Салтыков-Щедрин описывает ту особенность человеческой психики, которая объясняет постепенное, но довольно быстрое привыкание любой человеческой особи к любым нечеловеческим условиям жизни. Спервоначалу обеим девицам просто противны намёки на их особенное положение. Они увлечены театром, служением искусству, им нравится одобрение зрителей, они довольны, когда роли им удаются, когда всё выходит «мило» и «с шиком».
Они и не заметили, что постепенно между ними и тем кругом, к которому они недавно принадлежали, образовалась пропасть; что приличные дамы смотрят на них едва ли не с брезгливостью; а мужчины чувствуют себя в их обществе настолько вольготно, что давно уже не осталось сомнений в том, как именно их обеих воспринимают окружающие.
Однажды Аннинька на время оставила сестру, а вернувшись, узнала, что у той каждый вечер собирается ватага, что Любинька одна среди мужчин поёт романсы под гитару, распустив волосы и обнажив грудь. Больше всего Анниньку возмутила не грудь и не волосы, а то, что Любинька пытается петь как московская Матрёша. Ведь у Любиньки-то и голоса нет, это Аннинька может петь, как московская Матрёша, а не Любинька! То есть бывшее ещё недавно немыслимым стало для сестёр обыденным и даже нормальным. Дальше – хуже. Сёстры пошли по рукам, стали спиваться. Тут только наступило прозрение.
Салтыков-Щедрин выразительно и доступно показал, как человек может привыкнуть к любому положению вещей, как немыслимое постепенно становится нормальным, как быстро человек способен потерять свой человеческий облик, если ничем не связан с деятельным добром, если в жизни ему не за что держаться.
Для Анниньки и Любиньки семья, формально близкие люди создали условия, от которых хотелось сбежать подальше, и не нашлось в их жизни никого и ничего, что не позволило бы пуститься во все тяжкие. Но вступив на свой скользкий путь, сёстры не сумели верно истолковать происходящее, не смогли понять, что может ждать их в будущем. Бурное настоящее захватило их, создав иллюзию благополучия и успеха. И, привыкая шаг за шагом к своему новому положению, они оказались не в состоянии взглянуть на себя со стороны и оценить, насколько хорошо и правильно всё, что они делают. И писатель не осуждает своих несчастных героинь. Напротив, он пишет о них сочувственно, словно о близких людях.
«Идёт чумазый! – уж точно не о помещике или царском чиновнике восклицал Салтыков-Щедрин. – Идёт и на вопрос: что есть истина? твёрдо и неукоснительно ответит: распивочно и навынос!»
А вот о пресловутом мужичке-богоносце: «А бог его знает, что такое бог! У нас, брат, в селе Успленью-матушке престольный праздник показан – вот мы в спожинки его и справляем!»
Конечно, не в народе как таковом и не в западничестве дело. В первую очередь Салтыков Щедрин – просветитель, поборник просвещения. Отсюда и западничество – как необходимость постоянно учиться у тех, у кого есть чему поучиться, как потребность непрестанно образовываться и отказываться от невежества, дикости, жестокости, безразличия, лицемерия, бездушия. А Западная Европа, прошедшая более длинный исторический путь, знакомая и с революциями, и с ренессансами, может примером своим научить, поделиться опытом, как старшие государства с младшим. «Воспитывайте в себе идеалы будущего, – призывал Салтыков-Щедрин, – вглядывайтесь часто и пристально в светящиеся точки, которые мерцают в перспективах будущего».
Удивительно современным кажется творчество Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Образы и явления, описанные им полтораста лет назад, интересны и привлекательны не просто потому, что описаны ярко. Нет, его реальность узнаваема – вот, что удивительно. Вон они, Парамоша с Аксиньюшкой, а вон и Аннинька с Любинькой, и Мальчик без штанов, и даже Арина Петровна Головлёва. А это значит, что Салтыкову-Щедрину есть о чём порассказать нашему современнику.
Светлана ЗАМЛЕЛОВА