Марк Рудинштейн до сих пор не вернул знаменитому актеру круглую сумму Народному артисту, президенту фестиваля «Золотая маска», лауреату Государственной премии Российской федерации, лауреату правительственной премии в области культуры Георгию ТАРАТОРКИНУ - 70. Он совсем не выглядит на свой возраст и, кажется, не изменился вовсе. Интеллигентный, элегантный, приветливо-вежливый, каким мы знали его всегда. Свой родной город называет по-прежнему Ленинградом. Да и жена говорит, что Георгий Георгиевич очень старомодный и, хотя давно живет в Москве, «очень петербуржский». -  Георгий Георгиевич, для каждого зрителя артист начинается с роли, в которой тот увидел его впервые.  Для меня, конечно, вы - это Раскольников в фильме Льва Кулиджанова «Преступление и наказание». Я была на премьере и помню, какой шум поднялся: столько рецензий, такие очереди в кинотеатры. Как вы справлялись с всесоюзной славой? - После фильма в театре начались репетиции «Гамлета», и я пытался справиться с этой ролью. Больше всего я волновался, когда фильм на премьере в Ленинграде смотрела мама. Помню, когда она увидела меня в главной роли на сцене ТЮЗа, то сказала: «Тебе бы теперь в кино сняться». И вот закончился фильм. Первая подбежала ко мне Люся Чурсина и обняла со словами: «Господи, боже мой! Можно же работать по-настоящему!» А потом я увидел маму и подвел ее к Кулиджанову. Они посмотрели друг на друга продолжительно, без слов, и Лев Александрович взял мамину руку и поцеловал. После премьеры мы поехали на Венецианский кинофестиваль. Это была моя первая поездка за рубеж. Но даже и там я до конца не понимал, что происходит.

В нынешнем году супруги отметят сапфировую свадьбу - 45-летие брака

Сейчас время совсем другое, а в те годы звездность в воздухе не витала. Может, кто-то и ощущает мощь своего таланта априори, но это не про меня. Если что-то и возникало в моей жизни,  то только по причине веры в меня других. Когда меня при поступлении отправляли на следующий тур, а потом на следующий, педагоги говорили: «Посмотрим,  какой-то странный мальчик». Эта странность привела к тому, что я уже на втором курсе играл самую главную-разглавную роль на большой сцене рядом с народными и заслуженными. И что за тайну знал про меня Зиновий Яковлевич Корогодский? Помню, подходят к концу съемки «Преступления и наказания», волнуемся, в разговорах уже мелькает, «а что из этого получится» и «как к этому отнесутся». И вдруг Кулиджанов мне говорит: «Знаешь, Егорушка, коли, ты это сдюжил, то после этого мы будем снимать то, что тебе на роду написано». Он потом хотел снимать со мной «Идиота» Достоевского. - А почему вы были в больнице, когда вас отыскали на роль Раскольникова? - Я лежал с неясным диагнозом. Началось все с пустяка. Во время спектакля вдруг резко заболело колено. В антракте оно распухло, температура поднялась до 39. Когда приехали ко мне в больницу с киностудии, я лежал и не вставал уже пару месяцев. А мне говорят: «Если все будет хорошо, вы приедете и попробуетесь на Раскольникова». Не слабо! Я попросил принести мне книгу, стал читать, и уже тараканы в голове, фантазия, воображение включились. Потом стал подниматься, ходить по стеночке. К Кулиджанову на пробы поехал еще прихрамывая.

Георгий с сыном Филиппом, тестем - писателем МАРКОВЫМ и томским краеведом ИГНАТОВЫМ

Фото на память

- Как материально ваша жизнь изменилась после Раскольникова? - Да никак. У меня была совсем небольшая ставка, По ходатайству Кулиджанова мне ее повысили где-то с середины съемок. Если у тебя главная роль в кино, то при такой ставке можно было даже машину купить, что мы и сделали, правда, много позже. А водит машину моя жена Катя. - Катя, я так понимаю,  у вас в семье локомотив? - Нет, она просто чудесная. Когда она написала свою первую повесть «Чужой звонок», которая была опубликована в журнале «Юность»,  я просто растерялся. Оказывается, я совсем не знаю этого близкого мне человека. А у нас уже к тому времени Филипп родился. - Снимаясь у Кулиджанова, вы познакомились с Екатериной Марковой, дочкой советского классика Георгия Маркова, и, женившись, вошли в семью лауреата Сталинской, Ленинской и двух Государственных премий, члена ЦК КПСС. Что это была за семья? - Это были замечательные люди. Мы с Катей  поженились в 1970. Через год не стало моей мамы. Мне было 25 лет. В 7 лет я потерял отца, и поэтому у меня было ощущение, что в лице Марковых судьба дарит мне истинное родительское отношение. Во многом становление нашего с Катей первенца, сына Филиппа, произошло благодаря деду, Георгию Мокеевичу Маркову. - Какой у Марковых был уклад в доме: была ли домработница, личный шофер, где они жили? - Скромный дом был. - Но Марков же номенклатура, член ЦК КПСС? - Ну и что? Сначала они жили в писательском доме напротив Третьяковки, потом переехали в Большой Палашевский. Была приходящая  помощница по хозяйству, был служебный автомобиль. Вот и все. За время, пока Георгий Мокеевич был первым секретарем Союза писателей, ему не было выписано  ни одной премии. И дачу не построил, жил на государственной.  Они же с женой были сибиряки, у них совсем другие представления обо всем. Однажды тесть рассказывал, как он приехал на родину и  встретился с земляками. Мужики спрашивают: « Ну что, Егорий Мокеич, на охоту ходишь, чи нет?» А он ведь был из семьи потомственных охотников-промысловиков.  «Да нет, мужики, - отвечает Георгий Мокеевич, - где там охотиться-то?» А те продолжают допытываться: «Ну, а рыбачишь, чи нет?» - «Да нет». – «Ну, в лес по грибы-ягоды ходишь, чи нет?» - теряют терпение мужики. «Да ведь некогда. Если на даче иногда».- «Да-а, - покачали головами мужики, - ты, Егорий Мокеич в Москве-то своей не задерживайся, совсем одичашь». - Интересный народ ходил к ним в дом, молодые писатели? - Марков встречался со всеми  в основном  в Союзе писателей. Дома толпы не было. Иногда на даче я видел, что он с Евтушенко или с Вознесенским что-то обсуждает, бывали там и Егор Исаев, и Петр Проскурин, и другие литераторы.

Роль Раскольникова актёр из-за болезни мог и не сыграть

- Помогали Катины родители материально вашей молодой семье? - Конечно. Мы же четыре года, до рождения Филиппа, жили на два города - в моем родном Ленинграде и Катиной Москве. Надо было уже определяться. Катя работала в ТЮЗе, потом в «Современник». Конечно, ее взяли бы и в Ленинградский ТЮЗ,   и мне уже будущую квартиру показывали. - А у вас, известного актера, еще не было отдельной квартиры? - Нет. С мамой и сестрой мы жили на Выборгской стороне, а потом наш дом стали расселять, и мы получили две комнаты в коммуналке с соседкой. Меня пригласил Юрий Александрович Завадский в театр имени Моссовета, и я переехал в Москву. И он сразу предложил мне играть Раскольникова. А я со своим героем уже четыре года после окончания съемок хожу, никак он меня не отпускает. Кино в этом смысле - суровая вещь.  Потом на протяжении многих лет я играл в театре Ставрогина из «Бесов» Достоевского, Ивана Карамазова. - Как вас  приняла труппа, ведь там были маститые: Марецкая, Раневская, Терехова, Бортников, популярность которого в те годы была безумная? - Потрясающе! Начиная с самого Юрия Александровича. Директор театра Лев Федорович Лосев привел меня к Завадскому домой и говорит: «Понимаете, Юрий Александрович,  такая ситуация: у Георгия Георгиевича пять главных ролей в ТЮЗе, и выясняется, что он два раза в месяц должен уезжать в Ленинград на пять дней, чтобы играть». И что отвечает Завадский? «Лев Федорович, - сказал он, - если бы для этого молодого человека не были святы интересы его театра, я его не пригласил бы в свой». Я репетировал Раскольникова, и актеры, которые уже на протяжении трех лет с фантастическим успехом играли этот спектакль, тоже со мной репетировали.  Перед первым своим спектаклем сижу, гримируюсь, и вдруг открывается дверь, и с охапкой роз входит Геннадий Бортников. И в этом театре по сию пору особая интонация отношений.  Это знаете, сродни тому, как однажды я, еще маленький, ехал  в Ленинграде с мамой в трамвае: кто-то читал, кто-то так сидел, думал о своем. Вдруг на остановке вошли двое и на повышенных тонах продолжают разговор. И одна женщина без всякого раздражения, спокойно так сказала: «Товарищи, потише, пожалуйста,  вы же в Ленинграде». - Вам дали квартиру в Москве или родители Кати купили кооператив? - Какое-то время мы жили у них, потом получили у метро «Аэропорт» двушку, а потом уже поменялись на большую. Нормально устроились. - Кажется, Фаина Георгиевна Раневская была вашей соседкой? - Она жила в доме, где тесть с тещей, ниже этажом. Когда мы жили еще с родителями, а я уже поступил в театр имени Моссовета, я боялся попасть на острый язычок Фаины Георгиевны. Марецкую я еще застал: она звала меня Тараторочка. А Фаина Георгиевна, когда я сыграл в спектакле «Версия» Александра Блока, позвонила мне и сказала: «Я так рада, мне говорят, вы замечательно играете. Вряд ли я посмотрю, три часа, это так непросто, но я хочу сделать вам подарок. Зайдите». И она подарила мне подлинную фотографию Блока, которая досталась ей когда-то от Анны Андреевны Ахматовой.

Супруга ТАРАТОРКИНА Екатерина МАРКОВА (в центре) запомнилась зрителям по роли Гали Четвертак в фильме «…А зори здесь тихие». На снимке она с Ольгой ОСТРОУМОВОЙ и Ириной ШЕВЧУК

Ежик в тумане

- Я читала, что дети дались вам трудно. Кажется, стоял вопрос, будут ли они вообще? - А кому дети даются легко? Да, были проблемы с рождением сына. С дочкой было уже легче. Филипп окончил историко- архивный институт. Сейчас он кандидат исторических наук, доцент РГГУ. У него два сына. Старшему, Федору, 13, а Михаилу, младшему, 11. У дочери Анны тоже сын, Никита, которому только что исполнилось 4 года. Так что у нас одни пацаны! Мы  надеялись, что Аня не пойдет в артистки, но не тут-то было. - Она  громкую фамилию не поменяла, а нередко дети признаются, что имя родителей мешает им в профессии. - Аня рассказывала, что, когда на вступительных  экзаменах приемная  комиссия спросила, как ее фамилия и она пробормотала: «Анна Тараторкина», - возникло замешательство: «Как-как?». Она повторила: «Анна Тараторкина». Видит, не понимают. «Ну, Тараторкина я!» Мы играли с ней в спектакле «Американские горки», где по действию она ведущая, а я ведомый, и она так профессионально меня крутила. Это такое удивительное ощущение, такое счастье с дочерью быть на одной сцене. - В одном из интервью Катя говорила, что вы по натуре ангел, что с вами невозможно устраивать «разборки», а если они возникают, то у вас сразу за спиной крылышки расправляются. - Какие разборки, боже мой. - Создается впечатление, что вы удобный для семьи человек. А художнику ведь необходимо личное пространство, чтобы дети не топали, чтобы не дергали? - Личное пространство, оно не в квадратных метрах, оно находится в другом измерении. Ты можешь внутри себя сказать: «Ах, некстати». Как в моем спектакле: «Опять она спугнула мысль». И все. - Опять же Катя говорит, что кухня отнимает время. Сколько можно было бы написать, пока котлеты жаришь. А вам не кажется, что, сколько можно было сделать для роли, пока траву косишь на даче? - Нет. Усаживания в кресло для думанья чаще всего, на мой взгляд, бесплодны. Ты «подсел» на роль, и ничего не надо делать специально. Это вспышка. Помню, снимали  натуру в «Преступлении и наказании». Меня загримировали, у меня  и топор уже за пазухой. Было воскресенье, утро, умытый Ленинград. Солнышко. Молодые папы с колясками, кто-то у ларька с пивом. Я сижу рядом с водителем и через ветровое стекло смотрю, все впитываю, и вдруг меня пронзает: «А ведь Раскольников не может так, как я сейчас, наслаждаться этим утром, потому что уже совершил».

«Где нынче планка?»

- Почему вы не научились водить машину? - Катя говорит: «Это все твои придумки». Но я себя не вижу и не мыслю за рулем. Меня Катя возит. - А если ей в другую сторону? - Нет проблем.  Она поехала, а я спустился в метро. Она опоздала, а я приехал вовремя.  Аня тоже села за руль и поехала, а Филипп еще только собирается. В детстве он обожал метро. Мы спускались туда, и шли к первому вагону. Сынишке хотелось посмотреть кабину машиниста.  Однажды машинист узнал меня, видимо, и говорит Филиппу: «Прокатиться хочешь? Давай быстрей». Мы зашли в кабину, поезд пошел, машинист поставил Филиппа рядом с собой, а мне говорит: «Вас я попрошу пригнуться. Это все-таки не театр». - Однажды вы сняли фильм… - Больная и дорогая мне история. Это было в начале 90-х. Продюсер Марк Рудинштейн обнимал и благодарил меня,  а потом сказал: «Они мне накрутили». Ничего не могли ему  накрутить,  ко мне фантастически относились на студии, потому что я уже сыграл две главные роли у Дзидры Ритенберг, и они мечтали сделать со мной что-нибудь еще. А случилось все по инициативе Рудинштейна. Меня  пригласили на главную роль во французский детектив, и Рудинштейн предложил мне стать режиссером-постановщиком картины. Я начал было отказываться, а потом подумал, что, может быть, имеет смысл - ведь часто бывает, что по воле режиссера роль твоя получается совсем не такой, какой ты хочешь ее видеть. Мы замечательно работали. - Не хотите поговорить с Рудинштейном? - Какой смысл? Я приехал с гастролей, спросил, что там с картиной и услышал ответ: «Нет картины! Они мне сказали, что я миллион должен. Вообще есть выход: тебя там все любят. На денечек бы взять контратип, чтобы отпечатать». - ?! - Договориться с кем-то вытащить контратип с киностудии и сделать копию. Я, говорит,  заплачу. На что я ответил: «Вы мне лучше за работу заплатите». Фильм «Та, которой не стало» так и лежит на Рижской киностудии... - Вы довольны тем, что у вас есть, или хотелось бы большего? - Я благодарен всему, что происходит, и  у меня никогда не было ролевых мечтаний. Но когда вдруг приходил Раскольников или Гамлет, я поражался: ну надо же, прямо на пересечении того, что сейчас меня мучает, о чем думается. Это всегда совпадало. - Сейчас такие времена, что и для денег сниматься не зазорно. Или вы держите планку? - Я могу соглашаться планку опускать,  но, с другой стороны, где нынче та планка, которая называется «Преступление и наказание», «Открытая книга», «Чисто английское убийство»?...